www.ganikowskij.com

Алеше Парщикову посвящается  1.

В этом году Алеше исполнилось бы 60, не дожил пять лет был и есть большим поэтом. Вспоминая о нем, публикую три текста, первые два написаны сразу после его смерти, последний позже

Пространство Парщикова.

Моему лучшему другу…

1. Зашкаливания.

Я хочу написать о человеке, который жил среди нас, а сейчас в нас, и отличался, может быть, каким–то набором зашкаливаний, что, конечно, в итоге и определяет гения.

Думаю, что знал его неплохо, во всяком случае последние десять лет мы жили рядом и очень дружили. Но должен признаться, что многое в нем осталось для меня загадкой. Поэтому, это хорошая идея, написать об Алеше всем вместе, уже лишь только потому, что он был разным с разными: с друзьями один, в семье другой, и открывался выборочно, иногда мистификациями, просто дурачился, провоцировал… Он умел ставить якоря природно, не обучаясь нейронно-лингвистическому программированию, и как игрушка-трансформер мог быть художником и фотографом, техником и физиком… Поэтому всем с ним было интересно, так как до сих пор людей больше всего заботят, только они сами.  В химии есть такое понятие, как сродство - способность элементов вступать в реакцию с другими - у Алеши оно было сильно развито. Сейчас многие говорят о его медиаторстве и коммукативности. Действительно, он много лет играл роль, узловой станции, через которую сновали то–туда-то–сюда почтовые поезда, пассажирские и товарняки. О том, что делают другие люди, я, во многом, узнавал через Алешу, с кем-то не был знаком лично, с другими был знаком когда–то. Сейчас эта станция закрыта и многие составы запрут в депо, по месту их приписки…

Жизнь человека питается информацией, и, как сказано в Торе о мане небесном: «…и собрали кто много, а кто мало. И измерили омером, и оказалось, что не было лишнего у того, кто собрал много, а у собравшего мало не было недостатка - каждый собрал  столько, сколько ему съесть.» Так вот, надо сказать, что Леша обладал завидным аппетитом, каждый день перелопачивая то, что читал сам и то, что ему пересылали со всех сторон,  и этой информации–жизни было столько, что он просто вынужден был ею делиться… Как ритуал: только ты переступал порог его дома, он тут же показывал новую  книгу, которую читал, или открывал компьютер. Это детские черты, у него их сохранялось много - выносить навстречу свои игрушки; то же сейчас делает его сын, Матвей, часто с коробом, большим него самого: "Ига, поиграешь со мной?"

Если сравнивать его с людьми нашего и примыкающих к нам поколений, многие из которых давно превратились в мертвецов - превратились на пятьдесят или тридцать процентов… хотя еще живы и внешне бодры, сделались или их сделали заводными игрушками,   человеками нормированных свойств или киборгами, - то Алеша на этом фоне казался удивительно живым, поэтому, так трудно принять его смерть.

Я помню его перед первой операцией, когда он проходил кучу исследований, помню его в таком состоянии, в каком никогда больше не видел: он твердил одни и те же фразы, забывая, их тут же …Это характерно для человека, который попадает в длительную стрессовую ситуацию, тогда сознание, как полоумное, начинает крутиться и вертется в клетке, которую для него соорудили. С этого периода и началась битва болезни с жизнью. Но первое смятение прошло и  сменилось мужественным поведением. Алеша боролся до последнего. Достаточно вспомнить, что за две недели до конца, он предлагал  поехать вместе с ним в Венецию, говорил: неделю я там продержусь; а за три дня до развязки, Тимофею, своему старшему сыну и мне, написал в тетрадке, что удивлен, что на этот раз восстановление происходит так медленно. Возможно, все понимая, принять этого он так и не смог. Впоследствии врачи подтвердили, что  с его диагнозом он продержался довольно долго, не просто было его разнять с жизнью.

Одними из зашкаливающих черт его характера была любовь  к визуальным искусствам. Он дружил с художниками, читал много и многих, часто по-английски: Эрвина Панофски или Клемента Гринберга… Иные художники о  них и не слышали. Постоянно листал  Арт Ньюс, Флаш Арт, Паркетт, его любимый журнал; ходил на выставки, был погружен в этот мир. Все–таки, для литератора, его удивительная концентрация на визуальном, выглядела довольно странно: он любил и кино, и фотографию, конечно же. Но при такой активности в этом направлении, я не мог бы сказать, что он хорошо разбирался и чувствовал живопись, цвет, или  современное искусство, намного лучше - фотографию; правда, все мы, когда пытаемся  глубоко проникнуть в мир смежных искусств, делаем это сначала через «литературу», через сюжет, чтобы ощутить хоть какую–то связь со своим.

Фотография, которой Алеша занимался всю свою жизнь, оказалась на пересечении двух его страстей: изо и техники, поэтому он ее ценил особенно и отдавал ей много времени.  Съемка, проявка, печать а затем и сканирование, обработка на фотошопе - он замирал от всего подобного.

Чтобы лучше понять баланс между искусством и техникой в Алешином восприятии, приведу один характерный пример. Это было примерно три­–четыре года назад, мой РС окончательно пророс вирусами и заглох, и после того, как мы с Лешей пошли покупать новый компьютер (конечно, "Макинтош", других он не признавал), я разобрал старый до основания и части его свалил у себя в мастерской. Заходит как–то Алеша и говорит: «Гениально!». Я, честно говоря, подумал, что это относится к моей новой картине, которая стояла рядом, но нет - он смотрел на компьютерные платы, жесткий диск, железные потроха... В чем-то он был прав, конечно: они не отличались принципиально от современных артефактов. Только потом он заметил и мою картину. И этот восторг, доходящий до онемения -  от кнопочек, рычажков, эквалайзеров, разборки и сборки, игры в конструктор, я наблюдал всю его жизнь.

Люди, застававшие его разбирающего, неизвестно для чего, а потом собирающего, понятно зачем, свой велосипед всегда хорошей марки; чистящего компьютер, всегда "Макинтош", или возившегося с своими фотоаппаратами, обьективами и штативами, всегда высшего качества (последней игрушкой был "Хассельблад"), наверное чувствовали, насколько он любил весь этот мир. Если я, как и многие другие, относимся к технике как к чему-то вспомогательному, сопутствующему, железному, то для Леши все это, было живым, и нежность, которую он дарил этому миру, превосходила многое. Понять это важно, так как такое восприятие жизни­, уликовая парадигма, и изобличает его поэзию. Он таким родился, он вообще был органичным: в жизни он любил неброские цвета, в его поэзии других не найдете; все стихи его прошиты техникой; событиями его частной жизни, правда, как и полагается большому мастеру, превращенными в знак. Как на рисунках детей мы видим только каляки–маляки, а под ними–то - пережитая реальность. «Ко мне, младенцу, подходят и говорят, «покажи рисунки», - это из самого последнего.

2. Пространство Парщикова.

С кого–то момента я стал писать тексты, конечно не без Алешиного влияния. Скорее всего, это напоминало движение парализованного на коляске на фоне чемпиона мира по спринту, но мы были друзьями, и он терпел. Где-то, лет пять назад, я переслал ему мой текст «Человек  как антивирусная программа», а затем другие. А, буквально, накануне смерти он получил мой последний, который стоял у него иконкой на десктопе компьютера, но обсудить мы его так и не успели. А говорю я это потому, что если рассматривать точку зрения, в этих текстах изложенную, то  Алешино поэтическое пространство обретает совершенно иной статус. Этот ракурс можно принять или нет, но его невозможно и опровергнуть. Эти идеи потом обсуждались и с друзьями: Ильей Кутиком, Володей Аристовым, Левой Беринским, Дарлен Реддауэй… И может случиться так, что совершенно верные разговоры об образе, разорванной табличке, о метафоре - могут оказаться лишь следствием, а не причиной. Я был рад услышать похожее в словах Юлии Кисиной, сказанных об Алеше: "Он огласил мир, как всеобъемлющую биологическую машину…». Но это не совсем так, неверный предикат: биологической машиной можно назвать человека, животных и другую тварь, но ведь разум может существовать и на других носителях. Пример – компьютер и пространство Парщикова говорит именно об этом.

Если, все-таки, не считать человека венцом всего мироздания, а его разум - самым совершенным, и наш мир -  эталоном всех миров, то можно предположить, что на смену человеку придет кто–то другой, назовем его Метачеловек, а с ним и метачеловечество. Конечно, человечество, эта та среда, которая и рождает Метачеловека. Наверное он с давних времен в нас, а мы в нем. Из этого может следовать, что потенциально, именно Метачеловек, видоизмененный человек (правильнее сказать самовидоизмененный, потому что впервые человек подошел к порогу, за которым способен переделатъ себя и физически и ментально), сможет обзавестись в будущем более мощным и совершенным разумом, разумом другого уровня, то есть  стать для нас Богом, о котором нам сейчас нет возможности и помыслить, Он за пределами нашего понимания. Так, что в этом новом пространстве–мире, Человечество – Метачеловек – Бог будут являться одним и тем же Лицом. В этой формуле Человечество стоит рядом с Богом, а Разум тождественен Вере. Возможно, в этом и смысл имени Бога в Торе: "Я тот, кто Буду", так Он назвался Моисею при первой встрече. Библейский перевод не верен: "Я есмь Сущий"; а надо: Я тот, кто раскроется в будущем.

Конечно, эта идея, как и все остальные, стара как мир, а время перехода человека в Мета нам известно как Точка Омега, Апокалипсис, приход Машиаха, Мессии, Скрытого Имама… Но если все же придерживаться этого рисунка и попытаться смотреть на мир глазами не человека, а человечества–Метачеловека, то смогут открыться совершенно другие перспективы и новое видение. И я глубоко убежден, что Алеша владел зачатками такого  зрения. Ведь проблема нашего сознания, в том, что оно слишком детерминировано, оно не в состоянии видеть антиномии в их единстве, это не свойственно человеческому разуму, он «видит»: вот это живое, а это железное; прямое и вывернутое; это верх, это низ; правое и  левое…

Но пространство Парщикова обладает совсем другими свойствами: это мир, в котором равнозначно сосуществуют животные, иногда странные; ковши, электронные даты, линейки, ничто, люди, отвертки, исчезающие корабли, ножницы, заводские трубы, мензурки, плывут дирижабли; и все это происходит не то ранним утром, не то, когда  смеркается; в тот момент, когда предметы еще видны отдельно, но, еще или уже, тянутся друг к другу, чтобы слиться, когда яркие краски стерты. И вся эта гомогенная масса шевелится, ворочается, движется, вращается, взлетает и падает, накреняется, скрипит, демонстрируя свои бока, превращается друг в друга, создавая новое и съедая старое, и  все схвачено туманом… Похоже на день творения, нового. Тут не надо ничего ни с чем спрягать, все и так находится в единстве, как в мире, описанном Востоком. Похоже на клип клипов, голографический телевизор, анаморфозы, бульон. А еще очень похоже на новые электронные игры, когда ты можешь пойти налево или направо, но покинуть игру не в состоянии… Теперь можно говорить об образах и метафорах, они просто присущи такому пространству, и не они его создают, а оно рождает их, как свое подобие.

Мне представляется, что наиболее полно Алеша развил свое видение, покинув Россию, когда выпал из тусовок физически, а стал только их виртуальным участником, там была юность, тут зрелость, там осталась, всеми так любимая Полтавская битва, тут - "Нефть". Отсюда и непонимание последнего периода… Слишком далеко зашел, зашкалило; он расстраивался, когда к началу  одного текста приписывали конец  другого. Ведь это только миф, что кураторы только и ждут, чтобы схватить новенькое. Ничего подобного, они в шорах, более чем кто-либо, их так же страшит будущее и их заработки. Кстати обвинения для всех, выпрыгивающих из шеренги, дружно одинаковые: непонятно, слишком искусственно, холодно, где теплота, где лирика?… Человечество уже вступило в полосу отрицательных температур, а некоторым все подавай баню с пивом, особенно для России, где  сплачивает лишь алкоголь.

Конечно пространство Парщикова холодное, потому что он вместил в него не только человека, с пришпиленными к нему макбетовскими страстями, но и шурупы и гайки. Причем его любовь к этим фигурам распределена равномерно; он ничему не учил, назидательность отсутствует полностью, он только наблюдал то, что ему открывалось; описывал, всматривался, старался различить детали. Алеша всегда считал–видение, и есть главное в поэзии. Он был специально сотворен таким, чтобы указывать на такое пространство тем,  кто родился  с нормальными хрусталиками.

Конечно, Алеша не был один на этом пути. Кстати и  классический концептуализм генерирует те же холодные идеи, присущие Метачеловеку, переход от жарких человеческих чувств к металлу мысли. Вообще в Мета сойдется все, как в новом синкретизме, ничего не пропадет, но опыт Парщикова важен: в силу своего дарования–устройства  он многое видел четче и ощущал сильнее.

Сама жизнь, а с ней и искусство и наука Метачеловека вступили в пору взросления, и будут заявлять о себе все жестче. Эти ростки видны уже и в политике, экономике, в искусстве, смене парадигм. Многие это не примут, отвергнут, но придут другие поколения, и то, что для нас  ужас, для них будет обыденным. И так было всегда, просто сейчас, все переходы мгновенны. И Алеша это человек, который очищал зрение, закапывал в глаза, готовил нас (готовить - это и есть важнейшая функция искусства) и страстно искал путей выхода из клетки, возможно, электронной, куда нас всех запустили.

Игорь Ганиковский. Оденталь. Апрель 2009.

Предсказание Рембрандта

Игорь Ганиковский, фрагмент текста "Надеяться и ждать", Новый Метафизис, НЛО, 2012

9. Предсказание Рембрандта

В Кельне в Рихарц– Валлраф музее хранится, может быть, один из последних автопортретов Рембрандта, 1669 года. Эта небольшая по размеру работа для меня является одним из самых пророческих его произведений. Конечно, чтобы написать такую работу, недостаточно быть выдающимся мастером, нужно прожить и жизнь, необходимую для этого. А жизнь его была типично человеческая, та жизнь, которую проживает каждый, но ландшафт ее отличался необыкновенным рельефом, там были и снежные вершины, и глубочайшие падения. Если в первой части жизни, меткой которой можно считать его знаменитый портрет 1638 года с Саскией на коленях, он был осыпан земными дарами -- громкой славой, любовью, деньгами, уважением… конечно, он это заслужил или это было частью плана, -- то в дальнейшем судьба, как часто бывает, стала отбирать одно за другим все из его земных приобретений; умирали, едва родившись, дети один за другим; он потерял жену, которую так любил; как только в живописи он стал делать то, что не соответствовало убеждению его современников, он тут же лишился заказов, а в дальнейшем и денег, прекрасного богатого дома, своей серьезной коллекции картин; затем умерла его вторая жена и любимый, единственный оставшийся в живых сын Саскии Титус; затем почти полное забвение и унижение… И вот последний автопортрет: сгорбившийся, беззубый старик со странной улыбкой на лице, которую описать просто невозможно, такая, наверное, бывает у людей много претерпевших, много блуждавших и наконец достигших, несмотря ни на что, какого-то своего высшего пункта, вершины, с которой им открывается и становится понятным что-то ранее недоступное. Вполне может быть и так, что каждый человек достигает своего пика; когда пелена спадает с глаз, все земное, как шелуха, сползает с него, и он превращается в свет, как на этой картине. Но в этом автопортрете есть что-то необычное и для самого Рембрандта: впереди перед ним видится какая-то фигура, похожая на человека, но больше смахивающая на манекен, как бы мы сейчас сказали -- на робота или киборга. Причем вымученная рембрандтовская улыбка явно относится и к нему, так как он тычет в манекен своим муштабелем. Получается так, что человек, измученный и изнуренный дорогой, из последних сил одолел свою вершину, и что же он встретил там? -- манекен, полностью лишенный каких бы то ни было эмоций. Если в картине из Эрмитажного собрания Санкт-Петербурга «Возвращение блудного сына», написанной чуть раньше кельнского автопортрета, отец всепрощающе кладет руки на спину своего заблудшего сына, обнимает и прижимает его к себе, и эта сцена необыкновенно эмоциональна, то в кельнской картине описана тоже важнейшая встреча, но совсем по-другому… со слепой судьбой или «механическим, дигитальным» образом самого себя; может быть, встреча с «литографской плитой», с которой ты был спечатан, с тем, кто тебя унаследует?

 

«Музыка есть услышанное и реализованное звучание Мира»

Разговор Софии Губайдулиной с  Игорем Ганиковским. 24.06.2007.

И.Г. Когда я рассматриваю Ваши партитуры, то часто вижу те или иные графические элементы в них. Конечно, это характерно для современной музыки, но все же, что для вас означает треугольники, квадаты, спирали, кресты?

С.Г. Вообще для меня очень важно движение руки, особенно в начале, когда работаешь над замыслом - рисунки помогают. Но особенно важно для меня изображение креста.

И.Г. Просто мне казалось,что под этим скрыто не то чтобы стремление визуализировать музыку, но желание нащупать фундамент, конструкцию на которую можно было бы опереться, например математику...

С.Г. Математика конечно существует, правда, скорее, арифметика. Мне кажется, что я нахожусь в процессе выработки техники, которая могла бы противостоять интуиции. Дело в том, что современное состояние музыки таково, что в работе композиторов чувствуется слишком много свободы, а я наоборот все время ищу закономерности, которые бы меня ограничивали, но при этом я пытаюсь нащупать такие ограничения, которые не мешали бы моей интуиции. И такая задача всегда ставится. Иногда решается, иногда нет - и в этом  драма  моей работы.

И.Г. Я это очень хорошо понимаю. По молодости мы все стремимся «выражать себя», а с опытом убеждаемся, что под частным таится нечто общее,  то что  диктуется более высоким миром, и это-то и важно... И устанавливая ограничения, мы отсекаем случайное.

И еще, может быть, к этому. Я помню наш давнишний разговор, наверное уже лет 25 назад, еще в Москве, когда я писал Ваш портрет. Вы сказали, что у вас есть свойство, всегда - часто или иногда, когда Вы слышите незнакомую музыку, продолжать с какого то момента за композитора.

С.Г. Да, Игорь, это часто бывает и не только со мной, я и от других композиторов слышала такое, иногда возникает  странное ощущение, вот слушаешь чужую музыку и невольно продолжаешь в таком же роде, включается игра воображения...

И.Г. А можно ли так сказать, что все как бы уже написано? У разных людей - разные интуиции: один видит будущее, другой прошлое, Вы  -слышите музыку... Просто у некоторых людей есть способности проникать в пространства, где все это уже есть.

С.Г. Я не знаю, у меня лично нет такого ощущения, что все уже написано. Мне кажется, что как раз мы находимся в пути к тому, чтобы услышать универсум, услышать Мир, ведь его звучание бесконечно и вечно, но оно как форма является музыкальным произведением, и к этому идет дорога и мы вечные странники на этом пути… Но у меня нет такого, что Вы сейчас сформулировали, что все уже написано, и надо только прислушаться… Я помню у Альфреда (композитор Альфред Шнитке – И. Г.) было такое мнение, он мне об этом говорил, что ему кажется: все уже написано и нужно только внимательно, внимательно прослушать и потом записать. У каждого могут быть свои ощущения.

И.Г. Тут я наверняка ближе к Альфреду. Для меня было бы очень странно подумать, что Тот, кто создал этот Мир и нас в нем, может не знать что- то. Мне представляется, что все наши «фантазии», это не продукт человеческого мозга или сердца, а все как бы в определенное время "сваливается" сверху, и есть люди, которые улавливают эту информацию быстрее, чище и глубже. Ведь обратите внимание, большинство самых, казалось бы, безумных фантазий, уже осуществилось или осуществляется. Наверное, даже Жюль Верн не мог себе представить сегодящих бесшумных атомных подводных лодок.

Кстати у меня есть серия графических работ, посвященных Вам, которая называется, «Рождение музыки». Вы помните? Лист с некой информацией, нотами, покрыт полупрозрачной калькой, и то, что под - ней выглядит смутно и загадочно. В кальке есть окошки, и когда мы их отворачиваем, то все, что было скрыто - проявляется и становится понятным и ясным. Я считаю, что наша задача и состоит в открывании этих окошек: чем больше окошек мы откроем, тем скорее поймем Основной Текст. И все человечество участвует в этом процессе. Похоже на игру в пазлы.

С.Г. Может быть и так.

И.Г. Соня, хотелось бы узнать Ваше отношение к цвету и цветомузыке,  Вы же сами использовали эти приемы?

Г. Это было привлекательно, и я пыталась сама сделать что-то в этом направлении. Но с тех пор как цвет и свет стали играть все большую роль в популярной музыке, дискотеках, я пересмотрела свое отношение. Цветовое и световое стало превалировать над слуховым ощущением. Я иногда ввожу в свои произведения некоторые театральные моменты, не чуждаюсь этого, но со временем стала относится к этому, как к некому, с чем нельзя работать серьезно. Я ведь работаю с числами. У меня был опыт в «Алилуйе», но потом я разочаровалась в этом, и, особенно, после того, когда я услышала «Прометея» Скрябина с очень хорошим цветовым аппаратом, и, знаете, как это затемнило музыку и как отодвинуло ее на роль сопровождения, а не сущности? Ярчайшая музыка Скрябина стала довольно тусклой, и я поняла, что музыка не может соперничать с визуальным рядом - ее надо охранять.

И.Г. Ведь визуальное составляет чуть ли не 70 процентов от всех человеческих ощущений.

С.Г. Совершенно верно! И смотрите, как сейчас культура пытается это использовать. Получается дисбаланс. Сейчас вообще происходит перекос между серьезной и популярной музыкой – наверное, то же самое - и с серьезной живописью, серьезной поэзией... Они стоят на грани исчезновения. И нужно признать, что популярное и серьезное искусство выполняют абсолютно разные задачи, у одного задача - развлечь, а другое пытается развить сосредоточенность, и это две противоположные задачи. Вы можете представить себе человечество, которое имеет тенденцию в себе именно, уничтожения практики сосредоточения, которая и сделала человека человеком? Я не отрицаю популярного искусства, но должна же существовать и практика серьезного отношения тоже! Это просто страшно, когда человек теряет момент сосредоточенности. И это уже становится заметным. Например в Германии: если 20 лет назад мы встречали немцев очень собранных              и внимательных, то сейчас встречаем все больше немцев, которые не могут сосредочиться

И.Г. Да я согласен, концентрация или сосредоточение,  это то, что становится совершенно чуждым и даже противоположное ментальным привычкам современного Запада, где все стремится лишь к рассеянию, скольжению и постоянному изменению. Только сильное восприятие может быть правильным.

С.Г. Вообще, отношение к культуре, как к чему-то второстепенному, это характерно, пожалуй, сейчас, для любых цивилизованных стран. Сейчас мне приходится сталкиваться с людьми очень цивилизованными, но уже некультурными. Так, что благополучные страны платят сейчас за свой технический и технологический прогрессы  потерей серезной культуры: все требует платы.

И.Г. Но надо все-таки признать, что  этот процесс идет постепенно...

С.Г. Но может случиться и скачок.

И.Г. У меня, правда, существует другая теория, связанная с  взаимоотношением двух культур. Что касается серьезного искусства, то мне кажется, что его роль всегда одна - и неизменна: напоминать человечеству о том, что Бог существует, и постепенно открывать его качества, разъясняя, что наш мир, в котором мы все пребываем, лишь первая ширма. Популярная культура, по моему, имеет другие задачи: не только развлекать, а скорее заслонять, скрывать реальный мир, еще более насыщать наш мир иллюзиями. С другой стороны, именно популярная культура отражает реальное состояние человечества, т. к. именно она связана с миром  потребления и миром копий. Что на зеркало пенять, коли рожа крива. Другую важнейшую задачу поп-культуры, я вижу в том, чтобы готовить человечество к переменам: если завтра мир наполнится клонами или роботами, то люди уже в принципе готовы к этому... Мир сейчас имеет тенденцию к перемешиванию, человек, какой уже раз строит Вавилонскую башню - результат известен. И, конечно, эта тенденция захватывает и искусство, особенно это видно на примере визуальных искусств,  которые всегда идут чуть впереди, поп-культура пытается не устранить, а пожалуй поглотить серьезную культуру, мы движемся к новому синкретизму, но на другом витке. В  визуальных искусствах уже трудно понять что есть что.

У меня еще вопрос: я помню, что два самых важных для Вас композитора это Бах и Веберн. Вы любите Веберна за что: за его концентрацию, за минимализм?

С. Г. Веберна я люблю за его чистоту конструктивного мышления. Бах же для меня конечно же выдающаяся фигура в истории музыки, у него как раз и сочетается сильное конструктивное и структурное мышление - и огненная субстанция спонтанности, интуитивная работа. Все-таки самым важным композитором для меня является Бах, но для меня так же важен и Мессиан, Шенберг, Вагнер, Монтеверди или Джезуальдо...

И. Г. А что вы можете сказать о современных немецких и русских композиторах?

С. Г. Тут то же есть интересные имена: Хелман Ляхенман, Карлхайнц Штокхаузен. Его молодость была очень важна для меня, ранние работы очень серьезные и хорошие...

И. И последнее, что хотел у вас спросить, сумел ли Петя (Петр Мещанинов, дирижер, исполнитель, теоретик музыки, муж Софии Губайдулиной – И. Г.) завершить книгу, над которой работал всю свою жизнь?

И. Г. К несчастью, нет. Это фундаментальное исследование, очень глубокое, он пытался в нем достичь снежных вершин, он очень хорошо работал... Буквально перед смертью он мне говорил, что теперь осталось только записать... Но не записал. Осталось конечно много материалов в компьютере, числа, матрицы...

И. Г. Можно ли найти человека, который мог бы все это обработать?

С. Г. К сожалению, нет такого человека на свете - второго такого исследователя не может быть… Вы не представляете пропасть, которая отделяла Петю от любого самого продвинутого теоретика сейчас. Мне представляется, может быть, более правильным, собрать все материалы и поместить их в фонд Пауля Захера, до востребования. Просто я боюсь, что даже очень серьезные теоретики могут в этом запутаться... Например у него есть целые папки с названиями «Операторы» или «Матрицы», об этом никто и не слышал, а ведь за этим стоит очень важное для музыки.

И. Г. Убежден, что не только для музыки. Существуют общие законы : и музыка и наука - все связано...

С. Г. Вообще это очередная трагедия русской культуры… Не удается русским дойти до конца...

И. Г. У меня иногда бывает ощущение, что кто-то тебя не пускает. На тебя набрасывается непонятно откуда взявшийся страх, когда стоишь перед новой «дверью», не знаешь, что за ней - свет или кромешная тьма. Может быть, и Петя приблизился к слишком важной «двери»… Люди порой, наверное, правильнее сказать, часто, наказываются, когда хотят узнать что-то, чему еще не пришло время войти в наш мир.