Пространство
Парщикова.
Моему лучшему другу…
1. Зашкаливания.
Я хочу написать о
человеке, который жил среди нас, а сейчас в нас, и отличался, может быть,
каким–то набором зашкаливаний, что, конечно, в итоге и определяет гения.
Думаю,
что знал его неплохо, во всяком случае последние десять лет мы жили рядом и
очень дружили. Но должен признаться, что многое в нем осталось для меня
загадкой. Поэтому, это хорошая идея, написать об Алеше всем вместе, уже лишь
только потому, что он был разным с разными: с друзьями один, в семье другой, и
открывался выборочно, иногда мистификациями, просто дурачился, провоцировал… Он
умел ставить якоря природно, не обучаясь нейронно-лингвистическому
программированию, и как игрушка-трансформер мог быть художником и фотографом,
техником и физиком… Поэтому всем с ним было интересно, так как до сих пор людей
больше всего заботят, только они сами.
В химии есть такое понятие, как сродство - способность элементов
вступать в реакцию с другими - у Алеши оно было сильно развито. Сейчас многие
говорят о его медиаторстве и коммукативности. Действительно, он много лет играл
роль, узловой станции, через которую сновали то–туда-то–сюда почтовые поезда,
пассажирские и товарняки. О том, что делают другие люди, я, во многом, узнавал
через Алешу, с кем-то не был знаком лично, с другими был знаком когда–то.
Сейчас эта станция закрыта и многие составы запрут в депо, по месту их
приписки…
Жизнь человека питается информацией, и,
как сказано в Торе о мане небесном: «…и собрали кто много, а кто мало. И
измерили омером, и оказалось, что не было лишнего у того, кто собрал много, а у
собравшего мало не было недостатка - каждый собрал столько, сколько ему съесть.» Так вот, надо сказать, что
Леша обладал завидным аппетитом, каждый день перелопачивая то, что читал сам и
то, что ему пересылали со всех сторон,
и этой информации–жизни было столько, что он просто вынужден был ею
делиться… Как ритуал: только ты переступал порог его дома, он тут же показывал
новую книгу, которую читал, или
открывал компьютер. Это детские черты, у него их сохранялось много - выносить
навстречу свои игрушки; то же сейчас делает его сын, Матвей, часто с коробом,
большим него самого: "Ига, поиграешь со мной?"
Если сравнивать его с людьми нашего и
примыкающих к нам поколений, многие из которых давно превратились в мертвецов -
превратились на пятьдесят или тридцать процентов… хотя еще живы и внешне бодры,
сделались или их сделали заводными игрушками, человеками нормированных свойств или киборгами, - то
Алеша на этом фоне казался удивительно живым, поэтому, так трудно принять его
смерть.
Я помню его перед первой операцией,
когда он проходил кучу исследований, помню его в таком состоянии, в каком
никогда больше не видел: он твердил одни и те же фразы, забывая, их тут же …Это
характерно для человека, который попадает в длительную стрессовую ситуацию,
тогда сознание, как полоумное, начинает крутиться и вертется в клетке, которую
для него соорудили. С этого периода и началась битва болезни с жизнью. Но
первое смятение прошло и сменилось
мужественным поведением. Алеша боролся до последнего. Достаточно вспомнить, что
за две недели до конца, он предлагал
поехать вместе с ним в Венецию, говорил: неделю я там продержусь; а за
три дня до развязки, Тимофею, своему старшему сыну и мне, написал в тетрадке,
что удивлен, что на этот раз восстановление происходит так медленно. Возможно,
все понимая, принять этого он так и не смог. Впоследствии врачи подтвердили,
что с его диагнозом он продержался
довольно долго, не просто было его разнять с жизнью.
Одними из зашкаливающих черт его
характера была любовь к визуальным
искусствам. Он дружил с художниками, читал много и многих, часто по-английски:
Эрвина Панофски или Клемента Гринберга… Иные художники о них и не слышали. Постоянно листал Арт Ньюс, Флаш Арт, Паркетт, его
любимый журнал; ходил на выставки, был погружен в этот мир. Все–таки, для
литератора, его удивительная концентрация на визуальном, выглядела довольно
странно: он любил и кино, и фотографию, конечно же. Но при такой активности в
этом направлении, я не мог бы сказать, что он хорошо разбирался и чувствовал
живопись, цвет, или современное
искусство, намного лучше - фотографию; правда, все мы, когда пытаемся глубоко проникнуть в мир смежных
искусств, делаем это сначала через «литературу», через сюжет, чтобы ощутить
хоть какую–то связь со своим.
Фотография,
которой Алеша занимался всю свою жизнь, оказалась на пересечении двух его
страстей: изо и техники, поэтому он ее ценил особенно и отдавал ей много
времени. Съемка, проявка, печать а
затем и сканирование, обработка на фотошопе - он
замирал от всего подобного.
Чтобы лучше понять баланс между
искусством и техникой в Алешином восприятии, приведу один характерный пример.
Это было примерно три–четыре года назад, мой РС окончательно пророс вирусами и
заглох, и после того, как мы с Лешей пошли покупать новый компьютер (конечно,
"Макинтош", других он не признавал), я разобрал старый до основания и
части его свалил у себя в мастерской. Заходит как–то Алеша и говорит:
«Гениально!». Я, честно говоря, подумал, что это относится к моей новой
картине, которая стояла рядом, но нет - он смотрел на компьютерные платы,
жесткий диск, железные потроха... В чем-то он был прав, конечно: они не
отличались принципиально от современных артефактов. Только потом он заметил и
мою картину. И этот восторг, доходящий до онемения - от кнопочек, рычажков, эквалайзеров, разборки и сборки, игры
в конструктор, я наблюдал всю его жизнь.
Люди, застававшие его разбирающего,
неизвестно для чего, а потом собирающего, понятно зачем, свой велосипед всегда
хорошей марки; чистящего компьютер, всегда "Макинтош", или
возившегося с своими фотоаппаратами, обьективами и штативами, всегда высшего
качества (последней игрушкой был "Хассельблад"), наверное
чувствовали, насколько он любил весь этот мир. Если я, как и многие другие,
относимся к технике как к чему-то вспомогательному, сопутствующему, железному,
то для Леши все это, было живым, и нежность, которую он дарил этому миру,
превосходила многое. Понять это важно, так как такое восприятие жизни,
уликовая парадигма, и изобличает его поэзию. Он таким родился, он вообще был
органичным: в жизни он любил неброские цвета, в его поэзии других не найдете;
все стихи его прошиты техникой; событиями его частной жизни, правда, как и
полагается большому мастеру, превращенными в знак. Как на рисунках детей мы
видим только каляки–маляки, а под ними–то - пережитая реальность. «Ко мне,
младенцу, подходят и говорят, «покажи рисунки», - это из самого последнего.
2. Пространство Парщикова.
С кого–то момента я стал писать тексты,
конечно не без Алешиного влияния. Скорее всего, это напоминало движение
парализованного на коляске на фоне чемпиона мира по спринту, но мы были
друзьями, и он терпел. Где-то, лет пять назад, я переслал ему мой текст
«Человек как антивирусная
программа», а затем другие. А, буквально, накануне смерти он получил мой
последний, который стоял у него иконкой на десктопе компьютера, но обсудить мы
его так и не успели. А говорю я это потому, что если рассматривать точку
зрения, в этих текстах изложенную, то
Алешино поэтическое пространство обретает совершенно иной статус. Этот
ракурс можно принять или нет, но его невозможно и опровергнуть. Эти идеи потом
обсуждались и с друзьями: Ильей Кутиком, Володей Аристовым, Левой Беринским,
Дарлен Реддауэй… И может случиться так, что совершенно верные разговоры об
образе, разорванной табличке, о метафоре - могут оказаться лишь следствием, а
не причиной. Я был рад услышать похожее в словах Юлии Кисиной, сказанных об
Алеше: "Он огласил мир, как всеобъемлющую биологическую машину…». Но это
не совсем так, неверный предикат: биологической машиной можно назвать человека,
животных и другую тварь, но ведь разум может существовать и на других
носителях. Пример – компьютер и пространство Парщикова говорит именно об этом.
Если, все-таки, не считать человека
венцом всего мироздания, а его разум - самым совершенным, и наш мир - эталоном всех миров, то можно
предположить, что на смену человеку придет кто–то другой, назовем его Метачеловек,
а с ним и метачеловечество. Конечно, человечество, эта та среда, которая и
рождает Метачеловека. Наверное он с давних времен в нас, а мы в нем. Из этого
может следовать, что потенциально, именно Метачеловек, видоизмененный человек
(правильнее сказать самовидоизмененный, потому что впервые человек подошел к
порогу, за которым способен переделатъ себя и физически и ментально), сможет
обзавестись в будущем более мощным и совершенным разумом, разумом другого
уровня, то есть стать для нас Богом,
о котором нам сейчас нет возможности и помыслить, Он за пределами нашего
понимания. Так, что в этом новом пространстве–мире, Человечество – Метачеловек
– Бог будут являться одним и тем же Лицом. В этой формуле Человечество стоит
рядом с Богом, а Разум тождественен Вере. Возможно, в этом и смысл имени Бога в
Торе: "Я тот, кто Буду", так Он назвался Моисею при первой встрече.
Библейский перевод не верен: "Я есмь Сущий"; а надо: Я тот, кто
раскроется в будущем.
Конечно, эта идея, как и все
остальные, стара как мир, а время перехода человека в Мета нам известно как
Точка Омега, Апокалипсис, приход Машиаха, Мессии, Скрытого Имама… Но если все
же придерживаться этого рисунка и попытаться смотреть на мир глазами не
человека, а человечества–Метачеловека, то смогут открыться совершенно другие
перспективы и новое видение. И я глубоко убежден, что Алеша владел зачатками
такого зрения. Ведь проблема
нашего сознания, в том, что оно слишком детерминировано, оно не в состоянии
видеть антиномии в их единстве, это не свойственно человеческому разуму, он
«видит»: вот это живое, а это железное; прямое и вывернутое; это верх, это низ;
правое и левое…
Но пространство Парщикова обладает
совсем другими свойствами: это мир, в котором равнозначно сосуществуют
животные, иногда странные; ковши, электронные даты, линейки, ничто, люди,
отвертки, исчезающие корабли, ножницы, заводские трубы, мензурки, плывут
дирижабли; и все это происходит не то ранним утром, не то, когда смеркается; в тот момент, когда
предметы еще видны отдельно, но, еще или уже, тянутся друг к другу, чтобы
слиться, когда яркие краски стерты. И вся эта гомогенная масса шевелится,
ворочается, движется, вращается, взлетает и падает, накреняется, скрипит,
демонстрируя свои бока, превращается друг в друга, создавая новое и съедая
старое, и все схвачено туманом…
Похоже на день творения, нового. Тут не надо ничего ни с чем спрягать, все и
так находится в единстве, как в мире, описанном Востоком. Похоже на клип
клипов, голографический телевизор, анаморфозы, бульон. А еще очень похоже на
новые электронные игры, когда ты можешь пойти налево или направо, но покинуть
игру не в состоянии… Теперь можно говорить об образах и метафорах, они просто
присущи такому пространству, и не они его создают, а оно рождает их, как свое
подобие.
Мне представляется, что наиболее полно
Алеша развил свое видение, покинув Россию, когда выпал из тусовок физически, а
стал только их виртуальным участником, там была юность, тут зрелость, там
осталась, всеми так любимая Полтавская битва, тут - "Нефть". Отсюда и
непонимание последнего периода… Слишком далеко зашел, зашкалило; он
расстраивался, когда к началу
одного текста приписывали конец
другого. Ведь это только миф, что кураторы только и ждут, чтобы схватить
новенькое. Ничего подобного, они в шорах, более чем кто-либо, их так же страшит
будущее и их заработки. Кстати обвинения для всех, выпрыгивающих из шеренги,
дружно одинаковые: непонятно, слишком искусственно, холодно, где теплота, где
лирика?… Человечество уже вступило в полосу отрицательных температур, а
некоторым все подавай баню с пивом, особенно для России, где сплачивает лишь алкоголь.
Конечно пространство Парщикова холодное,
потому что он вместил в него не только человека, с пришпиленными к нему
макбетовскими страстями, но и шурупы и гайки. Причем его любовь к этим фигурам
распределена равномерно; он ничему не учил, назидательность отсутствует
полностью, он только наблюдал то, что ему открывалось; описывал, всматривался,
старался различить детали. Алеша всегда считал–видение, и есть главное в
поэзии. Он был специально сотворен таким, чтобы указывать на такое пространство
тем, кто родился с нормальными хрусталиками.
Конечно, Алеша не был один на этом пути.
Кстати и классический
концептуализм генерирует те же холодные идеи, присущие Метачеловеку, переход от
жарких человеческих чувств к металлу мысли. Вообще в Мета сойдется все, как в
новом синкретизме, ничего не пропадет, но опыт Парщикова важен: в силу своего
дарования–устройства он многое
видел четче и ощущал сильнее.
Сама жизнь, а с ней и искусство и наука
Метачеловека вступили в пору взросления, и будут заявлять о себе все жестче.
Эти ростки видны уже и в политике, экономике, в искусстве, смене парадигм.
Многие это не примут, отвергнут, но придут другие поколения, и то, что для
нас ужас, для них будет обыденным.
И так было всегда, просто сейчас, все переходы мгновенны. И Алеша это человек,
который очищал зрение, закапывал в глаза, готовил нас (готовить - это и есть
важнейшая функция искусства) и страстно искал путей выхода из клетки, возможно,
электронной, куда нас всех запустили.
Игорь Ганиковский. Оденталь. Апрель
2009.
Комментариев нет:
Отправить комментарий